1. В ауховском диалекте, как и в целом чеченском, нет слов с фрикативным глухим согласным «ф», когда в ингушском он имеет довольно широкое распространение.
2. В ауховской речи все послелоги могут принимать формант локатива, когда в ингушском он отсутствует, например, «хи чохь» (ауховский) – «хи чу» (ингушский).
3. Ауховскому диалекту, как и чеченскому литературному языку, в отличие от ингушского, характерна назализация гласных (в основном, в конце слова).
4. Вокализм ауховского диалекта схож с чеченским литературным. 

1. Равнинноауховский говор (Баматюртовский)
2. Северноауховский говор (Кешенхоевский)
3. Южноауховский говор (Пхарчхоевский)

1. Аккой (чеч.Ӏаккой) - аух. диал. (южноаух. г.)
2. Барчхой (чеч. Барчхой) - аух. диал. (северноаух. г.)
3. Бийтарой (чеч. Бийтарой) - аух. диал. (южноаух. г.)
4. Билтой (чеч. Билтой)  - аух. диал. (северноаух., равнинноаух г.)
5. Боной (чеч. Боной) - аух. диал. (северноаух. г.)
6. Вяппий (чеч. Ваьппий) - аух. диал. (южноаух. г.)
7. Гулой (чеч. ГӀулой) - аух. диал. (северноаух. г.)
8. Жей, Жевой (чеч. Жей, Жевой) - аух. диал. (южноаух. г.)
9. Зандакой (чеч. Зандакъой) - аух. диал. (северноаух., равнинноаух г.)
10. Зогой (чеч. ЗӀогой) - аух. диал. (северноаух. г.)
11. Ковстой  (чеч. Къовстой) - аух. диал. (северноаух. г.)
12. Кевой (чеч. Кевой) - аух. диал. (северноаух. г.)
13. Курчалой (чеч. Курчалой) - аух. диал. (северноаух., равнинноаух г.)
14. Кхархой (чеч. Кхархой) - аух. диал. (северноаух., южноаух. г.)
15. Мержой (чеч. Мержой) - аух. диал. (южноаух. г.)
16. Ноккхой (чеч. Ноккхой) - аух. диал. (северноаух., южноаух. г.)
17. Овршой (чеч. Овршой) - аух. диал. (северноаух. г.)
18. Пешхой (чеч. Пешхой) - аух. диал. (северноаух. г.)
19. Пхарчхой (чеч. Пхьарчхой) - аух. диал. (южноаух. г.)
20. Салой (чеч. Салой) - аух. диал. (северноаух. г.)
21. Цонтарой (чеч. ЦӀонтарой) - аух. диал. (северноаух., равнинноаух г.)
22. ЦӀечой (чеч. ЦӀечой) - аух. диал. (северноаух. г.)
23. Чантий (чеч. ЧӀаьнтий) - аух. диал. (северноаух., южноаух. г.)
24. Чонтой (чеч. Чонтой) - аух. диал. (южноаух. г.)
25. Чунгарой (чеч. Чунгарой) - аух. диал. (северноаух. г.)
26. Чхарой (чеч. Чхьарой) - аух. диал. (северноаух. г.)
27. Шинрой (чеч. Шинрой) - аух. диал. (северноаух., южноаух. г.)

• Новолакское, Банай-Аул, Банай-Аух (чеч. Бони-Эвла, Бони-Ӏовх, Бони-Ӏавх), 
• Чапаево, Кешен-Аух (чеч. Кешен-Эвла, Кешен-Ӏовх, Кешен-Ӏавх), 
• Новокули, Ярыксу-Аух (чеч. ГӀачалкъа, ГӀачалкъа-Ӏовх, ГӀачалкъа-Ӏавх, Ӏалхан-Эвла), 
• Новочуртах, Алты-Мирза-Юрт (чеч. Алтмирз-Йурт, Алтмарза-Йурт), 
• Гамиях, Минай-Тугай, Мини-Атаги (чеч. Мини-АтагӀа), 
• Банай-Юрт, Бонаюрт (чеч. Бони-Йурт), 
• Ямансу, Лакхаотар (чеч. Лакха-Отар, Лакха-КӀотар), 
• Зориотар (чеч. Зори-Отар, Зори-КӀотар), 
• Пешхойотар (чеч. Пешхойн-Отар, Пешхойн-КӀотар), 
• Барчхойотар (чеч. Барчхойн-Отар, Барчхойн-КӀотар), 
• Тухчар, Билт-Аух (чеч. Билт-Эвла, Билт-Ӏовх, Билт-Ӏавх), 
• Калининаул, Юрт-Аух, (чеч. Ширча-Эвла, Ширча-Ӏовх, Ширча-Ӏавх), 
• Ленинаул, Акташ-Аух (чеч. Пхьарчхошка, Пхьарч-Эвла, Пхьарч-Ӏовх, Пхьарч-Ӏавх), 
• Кочкар-Юрт, Кочкар-Аух (чеч. ГӀочкъар-Некъе-Эвла , ГӀочкъар-Ӏовх, ГӀочкъар-Ӏавх), 
• Солнечное (чеч. Баташ, Маьлхан-Йурт), 
• Бамматюрт (чеч. Баммат-Йурт, Йоккха-Бамт-Йурт), 
• Бамматбекюрт (чеч. Бамматбек-Йурт), 
• Османюрт (чеч. Ӏосман-Йурт), 
• Симсир (чеч. Симсара), 
• Баташюрт (чеч. Баташ-Йурт), 
• Карланюрт (чеч. ГӀан-Йурт), 
• Хамавюрт (чеч. Хаама-Йурт), 
• Чагаротар (чеч. ЧӀагӀар-Отар, ЧӀагӀар-КӀотар), 
• Умаротар (чеч. Ӏумар-Отар, Ӏумар-КӀотар), 
• Абдурашидотар (чеч. Ӏабдрашид-Отар, Ӏабдрашид-КӀотар), 
• Адильотар (чеч. Эдал-Отар, Эдал-КӀотар), 
• Кадыротар (чеч. Къеди-Отар, Къеди-КӀотар), 
• Байрамаул (чеч. Байрам-Эвла), 
• Муцалаул (чеч. Муцал-Эвла), 
• Аксай (чеч. Аксай, Таьшкичу), 
• Борагангечув (чеч. БоргӀангечу), 
• Аджимажагатюрт  (чеч. Хьаьж-МӀаьж-Йурт)
• Новосельское (чеч. Керла-Йурт), 
• Нурадилово (чеч. Таллашка, Довт-Отар, Довт-КӀотар, Нурадиловн-Эвла, Нурадилово), 
• Покровское (чеч. Шовде), 
• Чонтаул (чеч. Чонт-Эвла), 
• Бабаюрт (чеч. Баб-Йурт, Ботти–Йурт), 
• Герменчик (чеч. Гермчге) 
• г. Хасавюрт (чеч. Хаси-Эвла по-современному должно быть Хаси-ГӀала) и в др.

• Исарлов Л. Материалы для истории мусульманского права // Кавказ. 1875. № 59.
• Карпов Ю.Ю. Женское пространство в культуре народов Кавказа. СПб., 2001.
• Харузин Н.Н. Заметки о юридическом быте чеченцев и ингушей // Сборник материалов по этнографии. М., 1888. Вып. 3.
• Броневский С.М. Новейшие известия о Кавказе. М., 1823.

ЧЕЧНЯ. В общественном мнении, будь то на самом Кавказе,в России или за рубежом эпоха Кавказской войны прошлого века прочно и по справедливости связана с именем Шамиля. Но был еще один человек, не столь известный, но не менее глубоко выразивший суть того вре­мени. Им явился чеченец Кунта-хаджи Кишиев. Его оружием были ве­ра, человеческое слово и мудрость. Не будет преувеличением ска­зать, что чеченский народ обязан ему своим физическим выживанием. И не только в годы той кровавой войны. Его учение спасало народ в годы советской депортации, когда члены религиозных братств брали на себя заботу о нуждающихся семьях. Оно и сейчас, в наши дни, не позволяет чеченцу предаться отчаянию, уйти в скорлупку эгоисти­ческих интересов, нести неискоренимую веру в Бога и в справедли­вость своего дела. Выразив интересы своего народа Кунта-хаджи тем самым внес неоценимую лепту в духовное развитие всего человечест­ва: его учение о непротивлении злу насилием явно коснулось пребы­вавшего в начале 1850-х годов в Чечне Льва Толстого. Нравственное и художественное воздействие последнего на современную цивилиза­цию вне всяких сомнений обязано чеченским истокам.<..>

В чем тут дело? Почему основатель духовного суфийского дви­жения, известного царским чиновникам под именем зикризма, расс­матривался противником почище Шамиля? Ведь писал же один из зна­токов чеченского быта того времени А.П. Ипполитов, что зикризм «ограничивался в то время изустным лишь чтением молитв, наставле­ниями не только безвредными, но и весьма нравствнными, так что в сущности оно скорее могло принести пользу, нежели быть в ка­ком-либо отношении опасным». Тем не менее проводник великодержав­ной политики начальник Терской области Лорис-Меликов доно­сил:»Учение зикр направлением своим, во многом подходящее к газа­вату, служит лучшим средством народного соединения, ожидающего только благоприятного времени для фанатичческого пробуждения от­дохнувших сил». Вот, оказывается в чем разгадка: в боязни народ­ного соединения! Газават (религиозная борьба) тут просто пристег­нут для убежденности. Поверженный Шамиль не представлял уже опас­ности, а Кунта-хаджи даже после трагического завершения свей зем­ной судьбы оставался нравственной опорой народного духа. И были развернуты гонения на его сторонников.

Традиции единобожия в мировоззрении вайнахов. Когда начинаешь внимательно изучать кадирийское учение Кун­та-Хаджи, пронизанное всеобщим гуманизмом, задумываться о причине успеха его миссионерской деятельности, то приходишь к мысли о том, что этот великий человек был носителем самой глубокой и иск­ренней веры в единого для всего человечества Бога. А рядом с этим выводом возникает другой — и не менее большой и волнующий: пропо­ведь Кунта-хаджи слилась с исходными для вайнахской цивилизации принципами единобожия. Эти доказательства сохранялись в памяти народных обычаев, отношений к той или иной ситуации, наконец, бы­ли в течение тысячелетий зафиксированы в оборотах вайнахской ре­чи.

У вайнахов испокон веков существовало представление о едином Боге, именуемом Дяла/Дела. Для носителя языка это имя воспринима­ется как форма произношения Да ала («Отец бессмертия»). Божест­венное имя видоизменяется также в Дейла, Диали и идентично имени грузинского божества Дели. Вера Бердавелидзе, крупнейший знаток верований грузинских племен, находила соответствие имени Дела/Да­ли в имени древневосточного (шумерского) божества Дилбит. Это од­но из направлений связей, показывающих исходное елинство предс­тавлений о Боге-творце. Другое нам указывается родством имени Дя­ла в направлении индо-европейских народов: Дяла может быть иден­тично с именем Зевса-громовержца (Дий, Диаус).

Как бы то ни было Дяла оказывается владыкой подземного царс­тва (Дяла-Эштр). В этой роли он властитель человеческой жизни, которая прекращается по его воле, причем смерть с агонией у него предназначена грешнику. Мир мертвых — Эл (русское написание, сно­ва созвучие с Holle). Это мир мрака, холода, возмездия, но однов­ременно и мудрости. Элу противостоит солнечный мир Мялха дуне — мир света и человеческого благополучия.

Со светом у вайнахов связано одно из важнейших мировоззрен­ческих понятий о человечесой душе. Она именуется также как и свет — са. У этого же вайнахского слова есть и третье значение: угол. В этом есть своя логика. Она заключается в том, что угол в жилище является местом входа в потусторонний мир. Значит, свет не изолирован глухо от мира мрака, а мир мрака от света. Душа чело­века соединяет эти миры. Это позволяет человеку достойно встре­тить конец своей жизни. Вайнахский потусторонний мир тесно примы­кает к нашему, солнечному миру. Жива память об обрядах, участни­ками которых мыслились усопшие. Живые находятся в связи с умерши­ми родственниками. В древности был даже обряд, по которому умер­ший неженатый юноша или незамужняя девушка не должны были оста­ваться безбрачными — им находили живого супруга. Умершие также нуждаются в свете. Эта идея видна в обычае устраивать надземные склепы («солнечные могильники»), распространенные у вайнахов со средневековья вплость до ХIХ в. Некоторые авторы в архитектуре склепов выдят влияние христианского (византийского и грузинского) церковного зодчества. Но даже при этом главным была мысль об уни­версальном значении света для живых и умерших.

Вайнахская натурфилософия (учение о природе вещей) не ограни­чивается концепцией света. Этот свет порождается тьмой, синонимом которой выступает замкнутое пространство. «Солнце выходит из ма­теринского чрева» говорили вайнахи в старину. Дошли также неясные указания на то, что все порождается утробой (че) богини земли Аны (ан по-вайнахски «горизонт»). Удивительна последовательность вай­нахского мировоззрения, видящего в полости первоначальный исток вещей. «Люди после смерти уйдут в полость земли» (лятт кера)». Считается, что желудок людям создан Богом для того, чтобы они че­рез совместную трапезу познавали взаимное уважение, нормы челове­ческого общежития.

Отсюда проистекает взаимное уважение, нормы человеческого общежития. Поэтому столь почитаема пища. Потребление пищи воспри­нимается как вхождение в мир духовных ценностей. Сошлемся на обы­чай уважительного непроизношения имени (например, имени тестя со стороны невестки). Такая табуация имени (по-ингушски обозначается выражением цiекоб — «кормить имя») связана с представлением о сокровенном хранении важнейшей ценности, будь то пища или имя че­ловека.

Сакральной (т.е. божественной) полостью является пещера. Мно­гие из доисламских обрядов заключали момент непременного пребыва­ния людей в пещере накануне праздника и выхода из пещеры для встречи солнца. Существование таких обрядов описано еще в конце прошлого века и оно вытекало из всего мировоззрения вайнахов. Хо­тя в столетия христианства подобные обряды могли восприниматься и как повторение истории рождения Иисуса Христа, который по расп­ространенному народному (апокрифическому) преданию родился в хле­ву, находившемуся в пещере. Пещера, как пребывание животворной темноты может передать свои функции могиле, особенно могиле свя­того человека.

Можно говорить о вайнахском культе могилы как таковой. В Ин­гушетии возле села Плиева есть мавзолей Борга-каш. Он относится к началу ХY в. Там похоронен один из золотоордынских правителей. Эта могила стала почитаемой народом, потому что такое отношение соответствует древнему вайнахскому мировоззрению.

К сожалению, многие ученые являются узкими специалистами и мысль их идет в привычных рамках. Они во всем видят только следы влияния поздних развитых религий. Вот так и с использованием све­чей, которые явно применялись в доисламских культах. Их единодуш­но объявляют воздействием со стороны христианского ритуала. Но ведь если иметь в виду все приведенные здесь соображения, опираю­щиеся на вахнахскую натурфилософию, то культовое помещение свечей в нишу святилища можно убедительно интерпретировать как концепцию ценности, находящейся в хранилище,- архетип света, замкнутого по­лостью. Тоже можно сказать о представлении о раскрытом небе (ве­рят, что тогда исполняются высказанные пожелания). В христианской мифологии есть мотив о раскрывщемся небе, из которого при рожде­нии Христа вышла звезда Вифлиема. Не отрицая христианского преда­ния нужно согласиться, что вайнахские представления о замкнутом пространстве, выпускающем свет, о душе имеют свою линию развития, которая приводит к мотиву раскрывшегося неба.

Вот почему праведная жизнь и учение чеченца Кунта-хаджи Ки­шиева имеет принципиальное значение для всего человечества. Для каждого из нас его пример показывает, что в любом месте человек может стать учителем человечности, если сумеет как можно полнее выразить духовный потенциал своего народа.

О суфийском исламе. К началу прошлого века ислам в Дагестане и Чечне утвердился в своей мистико-аскетической форме, известной в арабском мире как тасаввуф, а у европейцев как суфизм. Корневое слово, лежащее в основе обеих терминов, трактуют по-разному. Его ведут и от гре­ческого «софия», т.е. мудрость, и от арабского «суф», т.е. шерсть (члены аскетических монашеских братств носят грубую шерстяную одежду), и от арабского корня соф, означающего «чистоту», «непо­рочность».

Для каждого адепта — суфия, продвигающегося по пути (тарика) приближения к Богу, важны наставления его учителя, который в свою очередь имел своего учителя. Такая генеалогическая линия (силсил) доходит до самых первых основателей суфийских братств. Такие братства утвердились в исламском мире в ХI-ХIY веках, когда су­фийское движение приняло характер народных. Новые братства осно­вывались вплоть до ХХ века. Но самые первоначальные создатели те­чений (тарикатов — буквально «путей») действовали гораздо раньше. 

Рассмотрим здесь вкратце историю двух тарикатов, представлен­ных в Чечне — накшбандийа и кадирийа. Начнем с первого.

Накшбандийа — суфийский тарикат и братство, получившее имя от Бахааддина Накшибанда, жившего в Средней Азии в ХIY веке. Он был чеканщиеком (накшбандом). Развивал он традиции тариката, возник­шего гораздо раньше и возводимого к Абу Бакру, одного из первых сподвижников Пророка Мухаммеда. С ХY века братство накшбандийцев было представлено во всем исламском мире от Китая и островов Ин­донезии до Северного Кавказа. Это братство обладало огромной ис­ламизирующей силой как в Средней Азии (обратив в ислам казахов и киргизов), на Кавказе и в Поволжье, а также в Индии. Этой своей ролью оно обязано было политической активности. До сих пор члены этого братства призваны поддерживать существующую власть. Так, в советские годы они более лояльно относились к господствующему строю, чем другое братство, представленное в Чечне — кадирийя.

Учение накшбандийа предполагает путь к Богу с помощью богоу­годных деяний и молитв. Среди последних важную роль играет мыс­ленное поминание имени Бога («тихий зикр») в отличие от «громкого зикра», практикуемого кадирийцами. Среди атрибутов принадлежности к братству выделяется ношение белой шапочки из четырех клиньев с вышитыми стихами из Корана.

Кадирийа как суфийское течение связано и по духу и по своему названию с именем Абд ал-Кадира ал-Джилани (Гилани), жившего в ХI-XIIвв. в провинции Гилан в Иране. Его теологическая деятель­ность развернулась в Багдаде. Он получил за свою мудрость почет­ное прозвище «Роза Багдада». (Джилани долгие годы странствовал. Когда же он захотел войти в Багдад, тамошние мудрецы послали ему, остановившемуся за городскими воротами, полную водой вазу, как знак того, что все заполнено, места для него в городе нет. Джила­ни силой своего духа создал благоуханную розу и поместил ее в ва­зу. Потрясенный город с восторгом принял его и дал в память о со­бытии почтительное прозвище. Его мавзолей одна из святынь исла­ма). В ХIII-ХIY оформилось кадирийское братство. Оно отталкива­лось от глубокого почитания Джилани, видя в нем основного заступ­ника людей перед Богом. Считается, что всегда он находится со Всевышним. Идея заступничества, наиболее понятная и волнующая для простых людей, охватила разные страны исламского мира от Индии до Африки. Кадирийские братства были очень активны в Турции в ХIХ в., где проходил маршрут Кунта-хаджи во время его хаджа в Мекку. Взгляды кадирийцев с их верой в заступника и их спаянная органи­зация вокруг руководителя отвечали интересам и чаяниям чеченского общества, нуждавшегося в духовной консолидации.

Кунта-хаджи ввел в Чечне принципы кадирийского учения, где большое значение имеет клятва верности мурида своему наставнику и сплоченность локального братства. Правда, эти же принципы вели к отделению новых братств во главе с учениками Кунта-хаджи, что да­вало, однако, демократическую силу всему движению.

Демократическая направленность кадирийцев видна еще в том, что в их круговые моления — зикры допускаются иногда женщины и даже иноверцы.

Почитатели Кунта-хаджи стали в нем самом видеть заступника за людей перед лицом Бога. В этой своей роли образ Кунта-хаджи даже сравнялся с образом Джилани. Есть народная история о том, что когда Джилани поднялся к Богу, оказалось, что рядом с ним уже на­ходился Кунта-хаджи.<..>

Жизнь и борьба Кунта-хаджи.  Учению Кунта-хаджи Кищиева посвящены публикации, начиная уже с прошлого века. В те времена, да и в советские годы официальная точка зрения по отношению к нему и его последователям не была объективной. Положение стало понемногу исправляться после 1991г. Наконец, появилась книга Вахаида Акаева, посвященная в основном общественно-политической стороне движения Кунта-хаджи. В данной работе мы останавливаем особое внимание на этическом и философс­ком наследии святого человека, значимом не только для чеченцев и ингушей.

Читатель, к которому автор обращается в этот раз, это не только вайнах или другой кавказец, испытавший на себе благое вли­яние ислама. Жизненный подвиг Кунта-хаджи должен стать духовным сокровищем не только его муридов и не только мусульман. Надежда состоит в том, чтобы русский человек или читающий по-русски уви­дел, что проповедь и пример Кунта-хаджи в равной степени обращены и к его сердцу, пробуждают его праведное отношение к своим роди­телям и детям, не только к болям своего собственного народа, но и любого другого народа, и всего человечества.

Мысль о том, что Кунта-хаджи принадлежит человечеству, зак­лючена уже в народной легенде о том, что Кунта-хаджи имеет своих почитателей в Китае. И чеченцы, и ингуши по этому поводу ссылают­ся на сведения от уйгуров, которые были получены во время высылки в Среднюю Азию. Возможно, это только легенда, но народ не ошибся в главном — в том, что учение Кунта-хаджи имеет всеобщее значе­ние. Сейчас, когда дефицит духовности гораздо больше дефицита то­варов, мы должны бережно по крупицам собирать все, что относится к памяти таких учителей, каким был Кунта-хаджи Кишиев.

Важное обстоятельство, что женой Кунта-хаджи была дочь нацио­нального героя чеченцев Бейбулата Таймиева. Последний известен своей беззаветной верностью высоким идеалам своего народа. Его кругозор был еще шире. Он в 20-е годы прошлого века пытался объ­единить все народы Кавказа в борьбе против царизма. Отметим важ­ную для нашей темы деталь: именно Бейбулату чеченцы приписывают слова о роль женщины в формировании настоящего мужчины. На воп­рос, какими такими достоинствами Бейбулат заслужил в своей стране юольшое уважение, он ответил, что никаких особых достоинств не имеет. Только вот его уважает жена, поэтому уважают соседи. Ува­жают соседи, поэтому уважает все село. Уважение от села переняла страна. В этой легенде этический статус мужчины кругами расходит­ся от центра, который занимает женщина. <..>

Нечто близкое мы наблюдаем в проповеди и в деятельности Кун­та-хаджи: нравственное отношение к женщине и к детям было сердце­виной его мировоззрения, основой духовности. Как нам представля­ется, в этом лежит причина того, что учение Кунта-хаджи лишено какой-либо этнической узости.

Учение Кунта-хаджи кадирийское и этим уже отличалось от взглядов Шамиля, который придерживался накшбандийского толка. Пропаганда ненасилия в условиях ведущейся войны с царской Россией противоречила всем лозунгам Шамиля. Первый этап деятельности Кун­та -хаджи продолжался в начале 1850-х годов и был прерван изгна­нием Шамилем Кунта-хаджи за пределы Кавказа. В Чечне популярен рассказ о том, как Шамиль вызвал Кунта-хаджи на суд. Опровергате­лями взглядов Кунта-хаджи должны были быть девять богословов. Ес­ли бы Кунта-хаджи оказался неправ, то его голова должна была бы оказаться на острие вкопанного столба. Кунта-хаджи попросил при­нести двадцать люлек с младенцами. Ходя между люлек Кунта-хаджи запел «Ля-илаха-ил-аллах». Все двадцать младенцев за ним стали повторять слова молитвы. По условиям спора должны были погибнуть ученые богословы — противники Кунта-хаджи. Но он просил Шамиля оставить им жизнь.

Его деятельность вызывала настороженность и у царской адми­нистрации. Подозревали, что оставшиеся почитатели Шамиля ведут подпольную борьбу, включая применение оружия, от имени Кунта-хад­жи. 3 января 1864г. Кунта-хаджи был арестован вместе со своим братом Мовсаром и другими сторонниками. Этот арест был произведен по прямому указанию наместника Кавказа. 6 января он был препро­вожден во Владикавказ, затем полгода его содержали в тюрьме в Но­вочеркасске. Во время заключения в тюрьме он, согласно народной традиции, поражал тюремщиков чудесами. Например, будучи в канда­лах, тем не менее, мог оказаться на какое-то время вне тюрьмы и потом туда возвращаться.

Коротко скажем о политической стороне движения кунта-хаджин­цев, о событиях, последовавших после 1861 года, когда Кунта-хаджи вернулся из Мекки. Вплоть до его ареста в 1864 году стремительно развивалась организованность его движения. У него появились свои заместители — наибы и старшины на местах. Среди окружения Кун­та-хаджи были люди, готовые вести вооруженную борьбу с царской администрацией и войсками. Лидеры этого крыла использовали новую организацию, основанную на духовном тарикате, в интересах продол­жения войны. Примечательно, что наблюдательный А.П.Ипполитов от­мечал самостоятельную роль участников сражений с царской армией, которые «в особенности и придавали мистическому учению тот мате­риальный и вместе с тем воинственный характер, которого в сущнос­ти оно вовсе не имело».

После ареста Кунта-хаджи в 1864г. его сторонниками овладела идея освободить учителя, который, по их мнению, содержался в Шали (на самом деле он был в заключении в крепости Новочеркасск). Зик­ристы со всей Чечни в количестве свыше трех тысяч человек собра­лись в ауле Герменчук. Против них была двинута огромная войсковая сила: пехота, кавалерия, артиллерия. Столкновение было неизбеж­ным. Для зикристов это был акт трагедии. 18 января 1865 года от­чаявшиеся люди, оставив ружья, только с холодным оружием пошли со стороны Шали на царские войска, стоявшие в боевых порядках. Шесть батальонов дали залп по приблизившимся людям. Картечью ударили пушки. Сотни полторы (по другим данным больше) полегло на месте. Среди убитых оказалось несколько женщин, одетых в мужскую одежду.

Для чеченцев, оставшихся на Родине, преследуемый зикризм стал формой национальной самоиндентификации. И здесь показательно про­анализировать идеологическую позицию царизма. Как известно, после завоевания Кавказа царизм сделал установку на борьбу с юридичес­кими нормами шариата, пропагандируя нормы обычного права (адата). Введены были «горские суды», действовавшие от имени последних, и другие подобные институты. Так почему же зикризм, который в бо­гословском смысле отличается от канонического шариата, вызывал столь бурную ненависть властей, направивших против зикристов войска с артиллерией, сыщиков и приговоры на каторжные работы? Ответ может быть только один: шла борьба именно против этнических устоев чеченцев как отдельного народа. И недаром уже в начале те­кущего, двадцатого, столетия властями стала обдумываться мысль о поголовной высылке чеченцев. Она была реализована 23 февраля 1944 года. Само этническое бытие чеченцев оказалось трагичным. Разве не об этом говорят сегодняшние события?

Этическое учение Кунта-хаджи. Суфийскому исламу, принятому чеченцами и ингушами, хорошо из­вестно почетание аулийа (по-вайнахски ойляш) — святых подвижни­ков веры. Концепция аулийа, развитая на ранних этапах суфизма, основана на идее знания и благодати (барака), переходящих от учи­теля (шейха) к ученику-муриду. В вайнахской традиции развилось глубоко интимное отношение к людям-ойляш, божественные качества которых обнаруживались, как правило, после их смерти. Могилы этих людей стали священными для всей территории Чечни и Ингушетии. Ха­рактерна при этом позиция самого Кунта-хаджи, который, по преда­нию, сам отрицал отнесение его к числу ойляш. Помимо этого он предупреждал, что тот, кто допустит это в отношении себя самого, отойдет тем самым далеко от истинной веры.

Вайнахской мусульманской традиции известен также институт шейхов (по-арабски шейх ал-ислам — «старейшина ислама»). Шейх — это скорее титул, приложимый к высокоавторитетному учителю. В на­родной традиции чеченцев и ингушей с наименованием человека шей­хом связано представление об обладании им особых тайных знаний, дара предвидения. Поскольку Кунта-хаджи обладал такими качества­ми, его принято считать шейхом. Рассказывают, что однажды Кун­та-хаджи был со своим братом Мовсаром в пустынной местности, где не было источника воды. Кунта-хаджи сказал своему брату, что в будущем там забъет источник чистой воды и это место наполнится людьми, почитающими Бога. Это предвидение оправдалось и там сей­час расположена одна из чеченских святынь.

Поэтому среди заповедей Кунта-хаджи, направленные на то, чтобы отношения людей были сердечными и гармоничными, стоят на первом месте. Достичь справедливости в обществе, считает Кун­та-хаджи, можно только отказавшись от эксплуатации других людей. В народе часто рассказывают, что кто-то без ведома Кунта-хаджи успел вскопать ему часть огорода, плодами которого он жил. Кун­та-хаджи, увидев это, обозначил вскопанный участок и урожай, соб­ранный с него, раздал бедным. Кунта-хаджи учил, что слиток золота не должен вызывать у человека больше радости, чем ком земли. Очень категорично Кунта-хаджи выступал против всяческих попыток поставить один тейп выше другого и против деления жителей села на живущих там исконно и пришлых.

Кунта-хаджи придерживался аскетизма — был скромен в пот­ребностях и строг по отношению к плоти. Поучения Кунта-хаджи ле­жат в основе правила современных его последователей, по которому человеку после женитьбы нельзя участвовать в развлечениях. Русс­кие источники еще прошлого века сообщали, что последователи Кун­та-хаджи не пьют вина и не курят. Не носят оружие, только посох. Не воруют. В знак принадлежности к братству опоясываются куском белого полотна. Та сторона наименования «шейх», которая связана с тем, что это титул, вызвала тенденцию к наследованию этого инсти­тута, что, надо сказать, привело к перекосам в реальной жизни: на титул шейха стали претендовать люди весьма далекие от духовности и требующие в наши дни для себя какой-то особой позиции в общест­ве.

Подобные предания о Кунта-хаджи очень популярны среди чечен­цев и ингушей и имеют определенное нравственно-воспитательное значение. В них народ языком притч, в основе которых лежит реаль­ная жизнь Кунта-хаджи, подчеркивает такую важную сторону его свя­тости — простоту. В приведенном эпизоде Кунта-хаджи — простой крестьянин, честно живущий по нормам своего общества и с точки зрения своей принципиальной простоты без особых усилий определив­ший чью-то злодейскую хитроумность и предательство.

В истории жизни Кунта-хаджи есть много моментов, характеризу­ющих его учение как учение о простоте, как утверждение элементар­ных норм жизни. Этот принцип ясно виден из легендарного ответа Кунта-хаджи Шамилю, что при вынужденной жизни с русскими, «детей рождающую женщину, телят рождающую корову и жеребят рождающую ко­былу никто не понизит».

Семейные связи он выдвигал на одно из первых мест. Причем от родителей он требовал ответственности за детей. Долг последних — почтительное отношение к родителям. Не почитающие родителей будут прокляты богом — учил Кунта-хаджи. В изложении кунтахаджинцев ми­лосердный Бог пожалел изгнанных из рая Адама и Еву и дал им в утешение детей. Мысль о том, что семья (где возникает союз роди­телей и детей) создавалась по предопределению Бога, видна в дру­гой кунтахаджинской притче. Рассказывают, что у друга пророка умер сын. Пророк так утешал в горе несчастного отца: «Это не твоя потеря. Сын тебе не принадлежал полностью. Его тебе ниспослал Бог, как вещь, для хранения. Сын твой оказался ему нужен и он забрал его, как свою вещь».

Надо сказать несколько слов об особой связи Кунта-хаджи с детьми. О самом Кунта-хаджи говорят, что он родился ребенком, на­деленным уже возвышенным знанием. По другому преданию Кунта-хаджи самым высоким знанием считал то, которое ребенок получает в утро­бе матери, затем стоит только знание, приобретенное в жизни. Не­даром и сегодня бытует у вайнахов пословица: «Пусть наученный бо­гом будет с нами, а наученный людьми у других». Сохранились пре­дания о том, что Кунта-хаджи предсказывал детям будущее. (Напри­мер, то, что они, когда вырастут, обязательно совершат хадж). Кунта-хаджи заповедовал никому не пересекать дорогу идущей бере­менной женщине.

В кадирийских вирдах, восходящих с кунтахаджинскому, всегда женщина и дети окружены главным вниманием. У чинмирзоевцев и вис­хаджинцев женщины и дети принимают активное учатие в круговом мо­лении (в зикре). Деятельность Вис-хаджи, развернувшаяся в трудные военные годы в высылке, когда женщины с детьми оказались без кор­мильцев-мужчин, имела основанием опеку этих обездоленных. Вис-хаджи ввел обычай общиной обеспечивать брак юноши (в 20 лет) и девушки (в 18 лет), выделение им дома и имущества. Он же отме­нил обычай калыма.

Сама гора Эртан-корта, на южном склоне которой расположена могила Хеди, была старинным местом сбора Совета страны (Ме­хи-Кхел) чеченцев. Эта святая гора — рубеж между внутренней Чеч­ней (Че) и чеченской равниной, место, где враги чеченцев, прихо­дящие с севера, встречали суровое сопротивление. Оно же стало ду­ховным центром нации. Каждый чеченец, патриот своей Родины, с благоговением уносит с собой маленькую веточку от растущих на вершине хвойных деревьев как залог своей преданности народу и Ро­дине. Поэтому как страшное кощунство восприняли чеченцы бесчинства российских войск в районе Эртан-корты в 1994-1996 годах.

Еще раз об истоках учения Кунта-хаджи. «Простота» Кунта-хаджи, в своей деятельности оберегавшего ма­теринство, восходит к глубинам вайнахской этики жизни. И в этой связи становятся понятными некоторые особенности первоначального распространения ислама в Чечне, когда, по преданиям, проповедники обращались не ко взрослым, а к детям. В предании о Термаоле, пы­тавшемся силой внедрить в Чечне ислам, ясно указано, что он не нашел общего языка с детьми и они подвергали его насмешкам. Тер­маол покончил с собой.

Арабские народно-религиозные романы достигали Чечни и Ингуше­тии. Это относится и к устным вариантам и сюжетам. В этом плане показательна мифическая роль Абу Муслима, главы аббасидского дви­жения в Хорасане и в Средней Азии, убитого в 755 г. Он был самого низкого, рабского происхождения. Но сделался ревностным распрост­ранителем ислама и властителем огромных территорий. Абу Муслим был крупным теологом и одним из создателей исламской обрядности. С его именем связано одно из первых в исламе представлений о воп­лощенности божества в человеке, которое было подхвачено после смерти Абу Муслима руководителем народного восстания Муканной. Судьба Абу Муслима отражена в популярных романах ХI-ХII веков.

Обращение Кунта-хаджи к народу с советом спрятать религию в сердце в связи с приходом неверных было созвучно не только наст­роениям, вызванным конкретной ситуацией. Оно соответствовало древнему нахскому представлению об укрывании света внутри како­го-то хранилища — так еще хурритское божество как свет выходило изнутри горы. До сих пор многие чеченцы и ингуши убеждены, что конец жизни сопровождается выходом света из тела умерающего. Сама жизнь в виде светового начала уходит в «полость земли» (лятт ке­ра).

Вместе с такими этническими ценностями, которые учел Кун­та-хаджи, в его совете терпения была еще сторона, связанная с утонченными исламскими учениями. Представление, бытующее у чечен­цев о такаларах (оно было отмечено Саидом Хасиевым), заставляет нас внимательно изучить и это направление, сказавшееся на взгля­дах Кунта-хаджи. О такаларах в народе говорят, что это люди осо­бенно высоких знаний и нравственности, но как бы скрывающие это. Время не настало еще для их активной деятельности. Но их час нас­танет.

Место Кунта-хаджи и религиозных братств в современной жизни вайнахов

Отношение к личности Кунта-хаджи, которое мы встречаем среди его почитателей в Чечне и Ингушетии, благоговейное. Считается, что Кунта-хаджи входит в число 360 святых, благодаря которым су­ществует мир. Иногда образ Кунта-хаджи бывает поставлен выше всех других суфийских иерархов. Может быть, со сторогой теологической точки зрения легенды, подобные легенде о встрече Джилани с Кун­та-хаджи на небе, неправомочны, но они рисуют стремление народа иметь перед Богом своего представителя и защитника. Здесь Кун­та-хаджи выступает как бы олицетворением всего вайнахского наро­да.

Но проследим далее различия кадирийцев и накшбандийцев, ко­торые имеются даже в самом обряде захоронения. Могила там и тут расположена с востока на запад. По мусульманскому обычаю внизу для тела устраивают подбой (нишу) для тела, которое всегда лежит головой на запад и лицом на юго-запад в сторону Мекки. Но подбои устраиваются по-разному. У накшбандийцев он сделан на южной сто­роне, т.е. перед лицом умершего находится стена могилы. У кади­рийцев подбой с северной стороны и перед лицом умершего могила, а за спиной стена. В обоих случаях подбой закрывают досками. Проща­ющиеся стоят по длинной стене могилы с севера. Полный трагизма погребальный обряд, наиболее значимый в жизни вайнахов.

Руководит общиной зикристов глава, называемый устазом. Он считается ответчиком за людей перед Всевышним во время их земной и загробной жизни. И так до наступления судного дня. В своей жиз­ни устаз подает пример членам общины. У общины есть организа­тор-староста (туркх). Зикристский обряд, как говорилось выше, это психосоматическое (с участием нашего тела) форма молитвы. И уж никак не агрессивный танец, как это пытаются часто подать некото­рые программы телевидения Москвы.

В среде чеченских и ингушских мусульман существует неодноз­начное отношение к «громкому зикру» — хоровому-молению с пениеми ля-иллаха-ил-аллах, во время которого участвующие вступают в экс­татическое состояние. Оно называется шоук. Такое состояние прием­лемо в кадирийских толках и отрицается в накшбандийских. Беседы с людьми, испытывающими шоук, показывает, что в этом состоянии как бы угасает отдельная человеческая личность с ее психическими особенностями, с физическими немощами, с кругом ее житейских проблем. Человек в шоуке испытывает необыкновенный прилив энер­гии. Для некоторых людей, слабых здоровьем, их иногда многочасо­вое участие в энергичном танце-молении, служит предметом собс­твенного удивления и дает основание вере в божественное происхож­дение их силы.

У разных кадирийских вирдов вайнахов приняты разные формы зикра. Так в Чечне очень распространен зикр, введенный в практику учеником Кунта-хаджи по имени Бамат-Гиреем Митаевым (Бамат Ги­ра-хаджи, по прозвищу Овда). Центр этого суфийского братства рас­положен в селе Автуры. Бамат-Гирей проходил послушение под непос­редственным руководством своего учителя. Семь лет в уединении он изучал коран. Кунта-хаджи обратил внимание на искреннее и глубо­кое экстатическое вдохновение Бамат-Гирея во время молений — зик­ров. Бамат-Гирей углубил психофизиологическую сторону зикра, отк­рыв новый способ дыхания, быстрее ведущий к экстазу. Кунта-хаджи увидел в Бамат-Гирее своего восприемника, передав ему духовную связь (силсила) и завет проповедовать свое учение. Бамат-Гирей ввел в зикр участие двух запевал. Теперь зикр стал начинаться с медленного напева и медленного движения, с переходом в более быструю часть, с ударами в ладоши, и с завершающей стадией без напева, но с хлопками и подпрыгиванием. Зикр завершается длинной молитвой к Богу. Судьба самого Бамат-Гирея повторила судьбу Кун­та-хаджи. В 1911 году он был сослан в Калугу за то, что в его братстве принимал участие знаменитый на весь Кавказ борец с царс­кой властью Зелимхан Харачоевский. Там он и умер.

Описанная форма зикра применяется не во всех братствах. У висхаджинцев используется скрипка, у чинмирзойцев ритуальный ба­рабан жирга. Последний является священным предметом, способным возносить души молящихся людей к богу.

Накшбандийский тарикат, которого придерживался и Шамиль, всегда опирался на наиболее зажиточные слои населения. Эта тради­ция чувствуется сегодня. Арсановцы представляют в Ингушетии ак­тивную экономическую силу, сильную своей сплоченностью.

Личное общение с членами братства показывают, что это наибо­лее социализированные люди, с пробудившимся сознанием. Характер­но, что взрослый человек сам решает, к какому вирду ему принадле­жать и здесь решающую роль обычно играет искренность веры нравс­твенного лидера вирда. Отец и сын могут принадлежать к разным вирдам. Сознательно выбранная религиозная ориентация, как прави­ло, является залогом гражданской позиции.

В литературе иногда оценивают распространение вероучения Кунта-хаджи Кишиева как результат поражения горцев в Кавказской войне прошлого века и вызванных этим пессимистических настроений. Но в годы, последовавшие за событиями 1991-го года, когда общест­венно-политическая жизнь в Чечне оказалась на явном подъеме, про­изошло оживление именно кадирийского движения и воздействия идей Кунта-хаджи. Поэтому нужно не просто признать очевидный факт ов­ладения этими идеями тысяч людей, но и понять причину их дейс­твенности, их социальной энергетики.

О трагическом чувстве жизни. Пословицы у всех народов всегда интересны. Иногда забавны, иногда поучительны. Но, пожалуй, нет нигде такой щемяще тоскливой и мудрой, как чеченская: «Не тебя первого жизнь обольстила». О чем она? Об опыте всей человеческой жизни. Но создать ее смог только народ, от природы наделенный способностью радоваться жизни и осознавать ее трагизм, способный столетиями идти по тяжкой сте­зе познания и вдруг в прекрасных по точности и краткости словах выразить в итоге слово. А это слово блестнет драгоценным камнем среди песчаных и грязевых наносов, которые река столетиями откла­дывает в одном месте. Откуда она прикатила этот бриллиант?

Нет, не один вовсе камешек принесли нам неугомонные воды жиз­ни чеченского народа, которые то бурными водопадами спадали с Кавказских скал, то широкими реками разливались по северокавказс­кой равнине. Предки чеченцев и ингушей хорошо были знакомы и с Черным, и с Каспийским морем, и с более дальними. Не об этничес­кой территории сейчас речь, а об огромном историко-культурном пространстве, которое было духовно освоено предками вайнахов. Са­мая большая ценность, принесенная из прошлого — единобожие. Язычникам трагическое ощущение жизни вовсе не свойственно.

Свобода, неистребимое чувство свободы — вот фундамент чеченс­кого этнического менталитета, заложенного верой в единого Бога. Самим рождением человек обретает право на жизнь и свободу. И даже еще неродившийся, о чем говорит одна пословица: «Лучше убить хад­жу из Чяба (Мекки), чем ребенка в чреве матери». А мать — это ис­ток и гарант свабоды. Недаром в одной героической песне (илли) о Бейбулате Таймиеве именно его мать посылает его в бой. Это траги­ческое восприятие материнства стало истоком также учения Кун­та-хаджи. И в прошедшей войне были моменты, когда матери, готовые к самому худшему (готовые «принять харам на свою грудь»), отправ­ляли сыновей туда, где им грозила гибель.

Этническая память очень прочная вещь. Люди, пережившие 13-летнюю высылку, рассказывали мне, что там некоторые девушки не хотели выходить замуж, чтобы в неволе рожать детей. В Кавказской войне прошлого века Чечня, по оценкам некоторых специалистов, потеряла чуть ли не девять десятых своего населе­ния. Кунта-хаджи должен был проявить такой нравственный автори­тет, чтобы переломить отчаяние, вернуть людей к жизни и тем самым сохранить этнос.

На границе с Чечней разговорился с офицером российского блок поста. «Как вы думаете, долго ли чеченцы будуть воевать?» — спро­сил я. «Да хоть лет двести», — ответил он. Правота его слов проя­вилась в одном таком факте. В Ингушетии старики в знак сочувствия бедам чеченцев приняли решение не делать очень торжественных сва­деб — ведь у братского народа горе. А въехав в Чечню я не раз увидел чему-то радующихся людей, услышал музыку. Хотя горе было повсюду. Это все — черта чеченског

Чеснов Я.В.

Первым делом хотелось бы повторить некоторые об­щеизвестные истины, которые в данном контексте представ­ляются уместными. Высланными оказались более десятка народов Советского Союза, и все они были поставлены на грань этнического вымирания. Понесенные депортирован­ными народами жертвы, среди самых обездоленных катего­рий: детей, стариков и женщин – никто еще не подсчитывал, и это ставит его в один ряд с Библейским. Если при фаши­стах евреи подверглись массовому уничтожению как часть этноса, оказавшегося в поле их влияния, то большевики – эт­носы в целом.

В 1948-49 гг., как известно, переселенные народы под­верглись переписи на предмет, по терминологии документов, убыли. Это сделали и в отношении власовцев. Причем, по­следние должны были бы быть, по логике, самыми ненавист­ными. Тем не менее, процент убыли среди них был ниже, чем среди северокавказских народов, объединенных в одну гра­фу. Причем к самим кавказцам отношение власти было также разным. Поэтому и процент потерь среди них, естественно, будет не одинаковым, что можно выявить при сопоставлении (приношу благодарность начальнику отдела национальной политики Министерства национальной политики… В.Гериханову, за напоминание этого факта) количества высланных и их численности по Всесоюзной переписи 1959 года.

Чеченцы, как и представители других народов, не из­бежали проявления человеческой слабости, девиации, но в преобладающем большинстве достойно перенесли все вы­павшие на их долю тяготы. В этих чрезвычайно трагических условиях они вызывали к себе не только повышенную нена­висть властных структур, но и служили примером для дру­гих, что не раз отмечалось и в СМИ. Мне лично известны ин­гуши, балкарцы, уйгуры, карачаевцы, немцы, украинцы и представители многих других национальностей, в том числе и русские, которые не только на словах, но и в 5-й графе на­зывали себя чеченцами. Это демонстрирует, что было в них что-то такое, что делало их притягательным для депортиро­ванных народов (кроме субпассионариев, по Л.Гумилеву, и представителей трех нижних категорий – по классификации Юсуп-муллы, которые ненавидят все выделяющееся), даже для тех, кто явно был прежде настроен к ним враждебно. Этот факт – проявление к ним абсолютной симпатии простых тружеников – свидетельствует о их высоком гражданском статусе.

Вдумчивый и наблюдательный ленинградский ученый Лев Николаевич Гумилев первым попытался доказать, вопре­ки господствовавшей тогда идеологии марксизма, что «каж­дый этнос имеет свою внутреннюю структуру и свой не­повторимый стереотип поведения».

Основная заслуга его заключается в том, что он пока­зал, что этнос зарождается и развивается по естественным за­кономерностям, а потому является природным феноменом (подч.- С. X.). Поэтому к этнической культуре следует отно­ситься бережно и осторожно, как и к самой природе, недо­пустимое, необдуманное, скоропалительное объявление того или иного обычая, традиции или института «вне закона». В этнической культуре не бывает малозначимых явлений. Все рассчитано, подогнано и соответствует мировосприятию эт­носа.

Как оказалось, Л. Гумилев не оригинален в своем под­ходе к «этнической классификации». У Сумбулатова* Абузара в 90-х годах вышла публикация от имени Юсуп-хаджи о де­лении этноса на 6 типов по своему, скажем так, психологиче­скому складу. При ближайшем рассмотрении, они, по сути, очень похожи на Гумилевские. Я слышал еще в детстве, что автором этого деления был Денилха-мулла Яхиев из Курча­лоя. В конце 60-х годов авторство идеи приписывалось в г. Шали другому известному духовному лицу – Сугаип-мулле. Вполне допустимо, что в целом корни умозаключения ухо­дят в более отдаленные от нас времена.

Говорят, что история учит жизни. С этим нельзя не согласиться, но только с одним добавлением – «умных». Нет резона тут задерживать внимание на выяснении сущности последнего понятия, потому что каждый понимает его по-своему. К примеру, субпассионарий, по Л. Гумилеву, служит и доносчиком, и палачом, и… Это же следует сказать и о чеченском «IуьIа» и 2-х др. категориях. Естественно, и те, и другие собственное решение преподносят как обоснованное на УМЕ! Не только пассионарий ученого, но и «къонах» мулл с омерзением отвергнут подобное утверждение.

Интересно сопоставить широко распространенное мне­ние ученых об истории с одной из древнейших профессий. О другом сопоставлении помнят сегодня и знают лишь едини­цы. Речь идет об аналогичном сопоставлении у чеченцев ума-«хьекъал» с той же древнейшей деятельностью. Наши предки ум прозвали «кхахьпа» за его изворотливость. В этом отно­шении софисты, высмеивавшие основоположников классиче­ской философии за их излишнее увлечение тонкостями мыс­лительных процессов, выступали союзниками чеченцев. Чем больше размышляешь над гиперболизацией доли «ума» клас­сиками философии в жизни человечества и влиянием их идей на современность, тем больше сомневаешься в верности пути их выбора. Ведь не случайно, именно воспеваемая классика­ми сторона ума стала основой жизни европейских народов, привела к материализму, затем к повальному атеизму, к утонченной игре власти в отношениях с собственными наро­дами, ввергло мир в современную духовную нищету.

Выдвинув ум на передний план, классики философии отодвинули в тень этику – этого учителя жизни, учащего жить по велению сердца. Поэтому не удивительно, что раз­витие человечества пошло вкривь и вкось, где человек пере­стал понимать, что хорошо и плохо, можно или нельзя…

С позиций выбора между сердцем и умом, этикой и философией (традиционная культура чеченцев) чеченцы предпочтение отдали первым. Возможно, и поэтому каждый чеченец в отдельности не глуп, но в совокупности, мягко го­воря, всегда оказывается в проигрыше в отношениях с без­душной властью (это, видимо, следует отнести не только к Российской, но и, как показали события последних десятиле­тий, к т.н. собственной).

Когда мы говорим об этике, то всегда предполагается наличие некоего нравственно-этического поля, нравственно­го императива, которым руководствуется тот или иной инди­вид. Это столь же естественно, как и смена времен года, дня – ночью и т.п. Как верно заметил Л. Гумилев: «Этика рас­сматривает отношения сущего к должному, а должное, как и сущее, в каждую эпоху меняется. Этика всегда, при всех жизненных коллизиях сохраняет свою полярность: альтруи­стическая, когда этнические интересы (т.е.общие) ставятся выше личных (семейных) и эгоистическая, когда, наоборот, личные (семейные) интересы возобладают. Ясно, что этика отражает идеал, сложившийся в той или иной эпохе». Мы совершенно забыли об этих вещах и игнорируем их. Возвра­щаясь непосредственно к нашей теме, следует отметить, что констатация ученого подтверждается реалиями жизни. Во время депортации среди чеченцев преобладала альтруисти­ческая этика, тогда как в отношении сегодняшнего дня, к со­жалению, этого не скажешь.

Что же мешает чеченцам сегодня понять друг друга, объединиться? Кроме всего прочего, отсутствие ясного и четкого представления о должном. Этому есть свои причи­ны.

В этике, как в зеркале отражается мировоззрение и ми­ровосприятие этноса. Те, кто утверждают, что чеченский тайп – род, пусть найдут в чеченских этикетных адатах хотя бы отдаленное напоминание права силы. И сила, и должно­стной, и имущественный статусы вынесены в чеченском этикете за скобки личностного достоинства. Наверное, нет необходимости доказывать, что сильный, здоровый уступает правую сторону более слабому и увечному. Человек чем вы­ше по должности, чем он богаче, поступает также. Казалось бы, это мелочи, но эти мелочи демонстрируют духовное со­стояние общества, степень его реальной демократичности. Это было, это есть – пусть сегодня это делается многими не­осознанно, но это духовное наследие чеченского народа, ко­торое не дает, пока не дает, соскользнуть окончательно в пропасть отрыва от отеческого наследия.

В истории чеченского народа сложилось так, что за по­следние (по крайней мере) 250-300 лет история его собствен­ной культуры не только не исследовалась, а наоборот, систе­матически дискредитировалась, уничтожалась, что и про­должается на наших глазах. Наши же «хондаргаш, 1уь1еш и б1ижалгаш» всячески способствовали этому, выслуживаясь перед господами, тем самым оказывая содействие формиро­ванию крайне негативного этнического образа чеченцев. В подобных обстоятельствах, когда идеал размыт, говорить о четком восприятии должного просто неуместно. Хорошо еще, что сохранились кое-какие представления об этом, и только это удерживает нас от последнего шага. Кроме поли­тических, экономических, социальных причин, расплывчатые представления о должном вносят дисгармонию в людские души и явную неудовлетворенность сущим. Поэтому слабая изученность чеченской духовности приобретает оттенок со­циального и политического фактора.

Типологически демократии различаются: вечевая Нов­города Великого разве походит на Швейцарскую, а послед­няя – на воспеваемую сегодня американскую? Они отлича­ются по многим признакам. Чеченская, представляя кавказ­ский тип, в свою очередь, отличается от перечисленных вы­ше. Сходство кавказской с остальными и их между собой – в способах их утверждения. Все они – порождение борьбы на­родных масс с сословно-иерархическим обустройством, где победивший народ отвергает опостылевшие общественные порядки. Чеченцы, однако, не перешли к буржуазному спо­собу производства, как в Западных странах и не возродили абсолютизм, как на Востоке. Они пошли, как говорится, «другим путем». Таких народов в мире насчитывается до де­сятка и разбросаны они мелкими крапинами на огромных просторах от Атлантики до Гималаев, в поясе так называемо­го золотого земледелия. Многовековой опыт, накопленный у этих народов в сфере общественного обустройства, пред­ставляет сегодня для науки огромный интерес. Тем боле, ес­ли учесть переломный период в истории человечества.

На Кавказе антифеодальные выступления народных масс, по данным дагестанских ученых, начались еще с VIII века, но в Чечне этот процесс окончательной ломки старых порядков, скорее всего, относится к послетимуровскому пе­риоду и, как мне представляется, связан с восстанием Шейха Бадреддина Симави! Кстати, чеченский феномен даже в ус­ловиях Кавказа состоит в том, что демократизация произош­ла на всей территории их расселения от Дарьяла до Дагеста­на, тогда как у других народов отдельные части оставались под управлением феодалов.

Ослабление позитивных человеческих позиций в лю­бом направлении усиливает его негативный антипод, чему ярким примером являемся мы в своем сегодняшнем бытии. Пока существует расплывчатость, а не четко очерченный об­раз «идеала» с осмысленным восприятием его сущности, достичь единства не удавалось еще никому, а если кому это и мнилось, как это не раз громко у нас утверждалось, то это было явным заблуждением.

Чеченский (кавказский) вадд по своей системе миро­воззрения и мировосприятия не идентичен ни европейской, ни азиатской. О существе «вадд» мало кто у нас сведущ, по­тому что до сих пор считается, что его у нас нет, так как его быть не может!? Между тем, это наука о Человеке и спосо­бах его перерождения в человекоподобное существо… Хо­тя и печальная, но это наша реальность. Вследствие этого, наше сущее не завидно, а должное пока – расплывчато и ту­манно!

В годы депортации альтруизм чеченцев поддерживал­ся, во-первых, фактом единого понимания и восприятия по­нятий «нахчо» и «бусулба». Для абсолютного большинства чеченцев, от малого ребенка до глубокого старика, это была далеко не относительной истиной. Если бы эта убежденность сохранилась у нас и в перестроечные годы, то навряд ли че­ченцы стали бы марионетками в чужих руках. Вторым стол­пом служила убежденность каждого, что дефиниции «на­хчо», «къонах» и «адам» подразумевают одно и тоже. Еще одна отличительная черта чеченского народа того периода, перед которой мы сегодня явно проигрываем – это менее ни­гилистическое отношение к роли тайп в собственной жизни. Дело в том, что чеченский тайп не есть по своей сущности первобытный этнографический род, как это нам внушалось, а результат нивелирования сословно-иерархической общест­венной системы. Терминологическая путаница привела к то­му, что мы перестали понимать сущность одного из основ­ных социальных инструментов чеченского гражданского об­щества. Конечно, тайп давно перестал быть основным инст­рументом общежития. Но через патронимию (цIийна нах) он выполнял регулирующую роль общественного бытия: имен­но здесь были сосредоточены исполнительные функции, в том числе и наказания, в первую очередь, собственного члена. Последнее есть особенность, которое отличает тайп от любого рода.

Это были три столпа, наиболее зримых, ощущаемых всеми в суровых условиях депортации. Однако при всей их весомости, нельзя сводить все только к ним, так как это было только вершиной пирамиды, подпираемой мощной этико-нравственной основой чеченской традиционной культуры.

Возникает закономерный вопрос: «Что было такое в чеченцах, что так привлекало представителей других на­ций?». Если быть кратким, независимость. Если развернуть эту константу, то поймем, что независимость возможна толь­ко у личности. Эти две дефиниции взаимообусловлены и взаимозависимы. Но, если на этом остановимся, то мы оста­вим в тени корень, который питает и поддерживает личность и её независимость – самодостаточность.

Самодостаточность и есть сущность независимой личности. Все это то, что лежит на поверхности и подмечено представителями и власти, и общественности в те годы. Под­держивали же самих чеченцев те нравственно-этические нор­мы, которые известны в чеченском языке под термином «вадд». К сожалению, за последние 30-40 лет, делая акцент на составных частях этой дефиниции: «гIилкх», «оьздалла», «яхь» и др. (как оказалось, ценности не одного класса и не со­всем фундаментальные) мы разорвали целое на части, тем са­мым лишив себя возможности увидеть всю картину в целом.

Таким образом, в перестройку мы «вошли» с весьма искаженными и расплывчатыми представлениями о сущно­сти, функциях структур тайпа, правах и обязанностях её чле­нов. Знаменательно, что патронимия обязывалась наказы­вать все и вся, противоречащее общественному благу, и только тогда защищать интересы своего члена, когда его права ущемляются в интересах другой личности.

Это схематическое изображение патронимии (цIийна нах), связывающая личность через семью – «доьзал», приво­дится тут в качестве основополагающего звена тайпа, кото­рый, в свою очередь, был опорой и фундаментом общества во всех его (социальном, хозяйственном, политическом и про­чих) проявлениях. Вся эта налаженная система демократии ломалась не только царизмом, большевиками, но и имамом Шамилем, как полярное противостояние узурпации.

Ниже мы попытались показать место патронимии в структуре народа – «къам», где экзогамность патронимии –налицо. Что касается остальных подразделений тайпа, то во­прос этот остается открытым, так как только мелкие тайпы придерживаются этого правила, что представляется весьма поздним нововведением, что демонстрируется при внима­тельном изучении фамилистики этих тайпов. По сути дела, тайповая экзогамность нонсенс, так как весьма деструктивна в своей основе, когда рассматривается народ в целом и её, всегда предпочитаемая, экзогамность.

Место человека в системе круговорота (воспроизводства) человеческой жизни нельзя понять, рассматривая его изо­лированно, в структурах: семьи, патронимии, тайпа и даже народа. Это структура высшего порядка. Следующая (упро­щенная) схема позволяет увидеть это и только в этом случае мы сможем дать ему объективную оценку.

1.     Мир эмбрионов мир потомков….    —        доь.

4.  Объед. семей: патронимия ц1ийна нах — глава           верас.

6.  Гораш объед. некъи                            —           --           вати.

8.  Тукхумы объед. тайп                            —             ?

10. Мир предков – кешни охIла;   11,.. 12,..

Все это невозможно было продемонстрировать в еже­дневных поступках и деяниях без мощной поддержки духов­ного фундамента, его ясного, не искаженного «видения». По­сле восстановления Республики эта цельность стала посте­пенно распадаться. Ясность и четкость становились расплыв­чатыми и туманными. Как и прежде, мы надеялись на авось, ступеньку за ступенькой уступали позиции, кажущиеся цен­ности воспринимали и выдавали за реальные и дошли сего­дня практически до утраты этнической идентичности, с утра­ты вкуса к родному языку. И вместо того, чтобы заняться изучением основных, стержневых структур национальной духовности, снова и снова хватается за периферийные, мало­значимые явления.

Если серьезно вдуматься, то, очевидно, что видимые проявления духовности опираются на глубинные, значимые ценности. К слову, все то, что нами воспринималось в годы перестройки, как основополагающие национальные ценно­сти, на самом деле оказались периферийными. Это относится и к таким ценностям, как «маршо», «яхь» и др. Последняя воспринимается нынешним поколением, как, впрочем, и многое другое, в искаженном виде, где основное внимание акцентируется на материальной атрибутике – занимаемой должности, размерах мошны и т.п. На самом же деле – это показатель ответственности, мерило взваливаемых на себя обязательств. Мало кто сегодня задумывается над смысло­выми атрибутами чеченского «гIилкх». Он, являясь видимой (демонстративной) частью любой этики, вынес за скобки все, как говорят математики, за скобки: силу, должностной или материальный статус, что может исказить подход к достоин­ству человека!! Не задумываясь над этим, мы легко и безза­ботно воспринимаем западные или восточные эталоны пове­дения. А ведь это и многое другое глубоко противоречат на­шей этике.

Подведем краткие итоги:

—         Чеченцы оказались изолированными от наиболее мощного соблазна – власти. Это сделало их едиными.

—         Единство тут признавалось полное и безоговорочное.

Личности всегда руководствуются альтруистической этикой, что стало в истории азбучной истиной. Все это, вме­сте взятое, не могло быть действенным без опоры на мощный фундамент духовности. Об этом свидетельствует «нохчий вадд», т.е. этика.

• Имам Алимсултанов - чеченский бард, автор-исполнитель песен-баллад. 
• Артур Бетербиев - профессиональный боксер.
• Вахит Касимов - заместитель Главы администрации МО «Хасавюртовский район (действительный муниципальный советник 1 класса).
• Султан Касимов - руководитель общественной организации «Новое поколение Вайнах».